__no_fantasy
Варкалось. Хливкие шорьки Пырялись по наве, И хрюкотали зелюки, Как мюмзики в мове
кстати о фанфиках. такую удивительную работу сегодня прочитала. весь день она меня не отпускает. действительно просто потрясающая.
Письма называется. от Старки - много о ней раньше слышала, но не знала, что она действительно так восхитительно пишет.
работа волнительная, цепляющая, чувственная - и обалденно неожиданная. я серьезно такой развязки не ожидала, а когда узнала, кто письма писал, и вовсе хотела отказаться от прочтения. но все же дочитала - и теперь не представляю никого другого на его месте. ибо это действительно поразительно.

Но с другой стороны, некий стрелок, который в задаче услышал эхо от выстрела, остался без моих скорбных подсчетов!

эх, вот перечитываю, и аж слезы на глаза наворачиваются. это ж надо было так его довести из-за собственных комплексов? хотя... оба хороши

За пятнадцать минут перемены я не сорвался, зато Бетхер стал психовать, сначала всяко сюсюкать: «Лютик! Лютик, мой любименький! Лютик, посмотри на меня! Солнышко, закуси губку еще раз!» Двумя пальцами стал «ходить» мне по рукам, по спине, по голове. Я — каменное изваяние, никакой реакции. Короче, разочаровывал я отморозков.

и вот тут-то мне следовало задуматься...

Как бы не бросили на пол. На пятом броске я все-таки пнул Покровскому в нос, на шестом - кулаком заехал Бетхеру по роже, поэтому теперь точно должен был с полом встретиться. Чудом меня поймал Фара, не дал чему-нибудь сломаться.

«Адам!
Возможно, ты даже не дочитаешь это письмо. Возможно, ты будешь над ним смеяться. Возможно, ты его уничтожишь. Но я всё равно пишу тебе… Пишу, потому что с каждым днем все труднее молчать. Я хочу, чтобы ты знал: я плачу дома оттого, что не могу быть твоим другом. Да, я плачу, хотя считаю, что мужчина не должен распускать нюни. Я проклинаю свои руки за то, что они могут прикасаться к тебе, только причиняя боль и вызывая брезгливость. Да, я вижу, что противен тебе, как и все мы. Я вспоминаю вечером каждое твое слово, сказанное даже не мне, и ненавижу то, что ежедневно говорю тебе сам. Я презираю свои глаза за то, что они не могут просто с нежностью смотреть на тебя, а вынуждены уходить, убегать от твоих глаз цвета меда. Я бы хотел… слышать твое дыхание, видеть твои легкие движения, трогать твой лоб, касаться щекой мягких волос, тонуть в твоих летних глазах, чтобы стало тепло и солнечно. Но вокруг зима.
Я задыхаюсь, когда думаю о тебе. Я вою, когда думаю о себе. Мне тяжело осознавать себя трусом. Я тебя люблю.»


Фара? Хм… ну, в качестве бреда, тоже можно рассмотреть. Этот без шуток обходится, обычно просто бьет. Думаю, издевательств надо мной не инициирует, но участвует обязательно. Матерщинник, жестокий боец, чуть что — кулаками разговаривает. Подобное письмо написать, наверное, не смог бы, «словов не хватит». Хотя именно ему «тяжело было бы осознавать себя трусом», именно он наиболее независим от других подонков.

«Адам!
Тебе плохо? Тебе больно? Ты ненавидишь меня?
Мне плохо! Мне больно! Я ненавижу себя! Как я ненавижу себя! Нужно было убить их всех… а я смотрел, как ты сжимаешься на полу, как ты страдаешь! Мой Адам! Ты необыкновенный! Ты сильный! Ты смелый! Какой ты красивый…
Я теряю тебя, так и не обретя. Мучительно осознавать, что никогда не дотронусь до тебя, не поцелую, не вдохну, не почувствую. Никогда! Черт! Я реву, как дошкольник! Я не могу это остановить. Ты приходишь в каждый мой сон, но во сне мне тоже невозможно насмотреться на тебя, ты ускользаешь. Во сне ты не говоришь со мной. Во сне ты презираешь меня, уходишь, оставляешь, не замечаешь… И я реву и во сне тоже! Пожалуйста, хотя бы во сне будь рядом, хотя бы там разреши коснуться твоих губ… Я аккуратно. Я нежно. Я чуть-чуть…
Не могу даже просить прощения, знаю, не достоин его.
Я тебя люблю. Это лечится?»


и сейчас я начинаю понимать, что будь это кто угодно другой, все воспринималось бы совершенно иначе. да тот же Макс, на которого я думала сначала! да эти письма не имели бы никакого значения! все утратило бы такой трепетный, необыкновенный смысл

Например, КМС по боксу Сафаров Ринат против гостя из солнечной Осетии Алана Мирзоева в боях андеркарта. Во-о-от… Стою и разглядываю эту чертову звезду. Понимаю, что за другана прибудет болеть весь сволочной ансамбль.

Вляпался в чье-то тело, в чьи-то руки, в чье-то судорожное дыхание. Меня кто-то хватает, разворачивает к стене животом, зажимает рот. Мычу!

— Тс-с-с… - шипение мне в ухо. Парень (а это парень) надвигает мою же шапку мне на нос, ничего не вижу вовсе. Только чувствую. Я прижат, вмазан в стену его телом. Его колено подпирает меня между ног. В животе стукает сердце. Пытаюсь извиваться, вырываться. Захват железный, мои руки сдавлены его лапами, но теперь мой рот свободен:
— Я буду орать! Сейчас выйдут соседи! Отпусти меня! Что тебе надо? Кто ты, урод? Ненавижу! Отпусти…

Захватчик просто прижал меня и стоит, не шевелясь. Умер, что ли? Окоченение? Все мои дёргания — «мёртвому припарка»! Стоим, он дышит мне в затылок…

— И? Мы так ночевать собираемся? – кричу я, уже несколько успокоившись. – Кто ты? Писатель? Объявись! Обещаю, ржать не буду… Ник? Это ты? Блин… Что ж вы все такие здоровые-то?

Вдруг чувствую его губы у себя на шее, за ухом, на скуле, в волосах… Я осёкся. Чувствую, что парень ужасно напряжён, тяжело дышит, начинает водить руками по мне. Я, вырвавшись, смог развернуться и даже ударить его куда-то в грудь. Но тут же был придавлен живот в живот. Руки схвачены и прижаты к стене. Шапка так и сидит на носу. И он припадает к моим губам. Сначала нежно, осторожно, чуть-чуть. Но потом все активнее, все глубже, все агрессивней. Отрывается за воздухом и еще, и еще, и еще… Мои руки висят тряпками, пригвожденные его захватом, моё тело вдруг теряет весь тургор, вянет и наваливается. Падаю в него, не осознаю этого, отвечаю ему… Он как-то меня убедил своими губами. Своей отчаянной просьбой. Уже не целуемся. Он просто прижался к моему лицу щекой. Чувствую его запах, слабый запах пота и какого-то одеколона. А он вдыхает меня впрок, похищает мою силу и мое естество… Я забыл даже главное… кто он?

Вдруг он ещё раз прижимается к губам и толкает в сторону. Он бежит! Я поднимаюсь и за ним! Я догоню! Распахиваю подъездную дверь. Там лунный свет, всё хорошо видно. Однако успел заметить, что мой писатель уже бежит за кустами! Блин, даже очертания фигуры не видно! Бежит очень быстро. Это Макс? Я за ним, он прыгает через забор, оттолкнувшись от него одной рукой. Это Багрон! Это его трюк! Он бежит на улицу Мира. Там живет Эрик! И ещё он был без шапки (я уже остановился). Всю зиму без шапки ходит кто? Фара! Неубедительно...


Первым увидел Эрика. Тот ни в одном глазу — исполняет старый репертуар:
— Люу-у-тик! Я же вчера очумел от тебя просто! Мне же и лосинок не надо! Давай Джексона и танцуй! Когда? Когда ты придёшь ко мне? — и лезет лапами ко мне, повисает на моих плечах. — Лю-у-утик! Ты просто чума! Че ушел-то вчера, к нам не спустился дожать, так сказать?


В классе одиноко на последней парте восседает герой поединков – Фара! Я подсаживаюсь к нему, пока не начался урок.
— Ого! — он весело удивляется. — Навсегда?
— Фара! — я решил «взять быка за рога» (к Фаре это как раз относится). — Это ты?
— Ага! — лыбится боксер. — Я!
— В смысле, это ты был вчера?
— Ага! Я. А я тебя и не узнал! Мне парни сказали, что ты в кокошнике танцевал. Бли-и-ин, а я не видел!
— Ты идиот? В каком кокошнике?
— Ну… на башке такой дом!
— Фара! Это ведь был ты вчера!
— Ага! Я!
— Бли-и-ин! Это ты письма писал?
— Чё-о-о?
По-моему, у него даже глаза скосились. И ни одного признака смущения! Нет, это не Фара. Такой тупоголовый не может писать такие письма…

Еще и математику с Фарой вынужден был сидеть, он не отпустил, забрал тетрадку и стал списывать, высунув язык. Старается, падла! На историю он меня уже со своей парты выпихнул. Ему всё можно, он КМС…


Надо уползать к своей парте. Но мне не дают! Багрон пихает меня назад на стул.
— Лютик! У тебя ж готовый танец черлидеров. Я вчера от хохота чуть не обоссался! Хотя за танчик с повязкой — респект и уважуха! Прошибло меня! - и вдруг резко меняет тему: — Ты, тварь, когда уже вместо жоповиляния на баскет к нам придешь?


«Адам!
Я не обидел тебя? Прости! Я не мог сдержаться!
Пишу тебе почти утром, за окном серый рассвет, но мне кажется, что не серый, а розовый! Глупо? Не буду спать. Вдруг нечаянно сотру твой вкус о подушку? Вдруг сон поглотит ощущение тебя в моем теле! Вдруг я потеряю звук твоего сердца в моем предательски глупом сердце! Сижу и прокручиваю в голове сегодняшний вечер. Как ты танцевал! Ты был лучшим! И в этом странном костюме с блестками… Никого не слушай! Это было красиво! Темпераментно! Страстно! Я смотрел только на тебя, на твое тело, на твои руки… ты говоришь телом, ты им поёшь, ты им травишь меня. И я пропитан тобой, это не изжить, ты прав, это не лечится…
Я не смог удержать себя, хотя давал себе слово, что не трону, не потревожу, что буду сильным. Но ты такой… вкусный (прости, это пошло?), ты такой трепетный (прости, но это правда), ты такой мой (прости, но я так этого хочу!). Ты не обиделся?»


— Мужики! Мы просто неправильно его просим! — нарочито радостно произнес Макс и, прижав руки к груди, театрально выгнув шею, продолжил: — Дорогой Адам! Нам так жаль, что ты на нас обиделся. Мы — нехорошие мальчики — А ты – лучший! Как красиво, темпераментно, страстно ты танцевал! А мы, уебаны, сидели и представляли, какое было бы счастье, если бы ты так же трепетно и вкусно сыграл бы с нами, недостойными, в баскетбол.

«Адам!
Спасибо тебе за то, что ты не согласился на баскетбол. Конечно, ты очень нужен команде. Но лучше, если ты не будешь так часто среди нас, уродов. Тебе лучше. И мне лучше. Будь дальше от меня. Может, у меня заживет!
Прости, я не смог прийти раньше. Но ведь ты не сомневался? Я бы пришел!
Хотя я понимаю, что такое простить трудно или невозможно. Я это понимаю, но я так же понимаю, что мне нельзя по-другому: не могу оставить тебя, нет сил. Но не могу и сознаться, объявить о своей уродской любви к тебе, нет сил.
Я слабый, я расклеился. Ты меня победил своей красотой, своим упорством, своей ненавистью. И это даже хорошо, что ты ненавидишь меня. Это твоя крепость от меня, трусливого вояки. Укрепляй стены! Не впускай меня!
Но…
Я тебя люблю. Я тебя люблю. Я тебя люблю. Я тебя люблю. Я тебя люблю. Я тебя люблю. Я тебя люблю. Я тебя люблю. Я тебя люблю. Я тебя люблю. Я тебя люблю. Я тебя люблю. Я тебя люблю. Я тебя люблю. Я тебя люблю.»


Все удивленно разворачиваются, увидев меня, и даже забывают, что нужно что-нибудь мерзкое говорить. Начинаю я:
— Саня! Я ещё нужен тебе в команде?
— Охуеть! — реагирует Бетхер раньше всех.


Они разругались, по-моему, из-за тебя. Макс считает «что всё это надо заканчивать», и ещё загадочная фраза – «всё равно это не помогает». Бетхер в основном отвечает: «Не ной! Не сипуй! Всё получится!» И ещё: «Я сам от него прусь.» Может, это вообще не про тебя уже? Видишь, как–то всё обтекаемо.

не буду уже вставлять, но, боже, как же я прусь от ихнего "эх, пиздёныш" х))

«Адам!
Ты не должен был соглашаться. Я тебя люблю. Мне тяжело видеть тебя чаще. Я тебя люблю. Или ты это сделал из-за меня? Я тебя люблю. Это ты так ищешь меня? Я тебя люблю.
Пожалуйста, прими мой подарок… Я тебя люблю. Я знаю, у тебя 39-ый размер, но я купил чуть больше, должны подойти. Я тебя люблю. О деньгах не думай, это мои деньги, это не проблема. Я тебя люблю. Пожалуйста, носи их. Я тебя люблю.
Адам, я пьяный сейчас, и я пьяный уже год. Я тебя люблю. Я так хочу видеть тебя. Я тебя люблю. Мне плохо от этого капкана. Я тебя люблю. Прости… Я тебя люблю. Просто видеть… Я тебя люблю. А я не умею любить… Но я тебя люблю. Если бы ты… согласился встретиться. Я тебя люблю. Но вслепую. Я тебя люблю. Я бы пообещал, что только поцелуй и ничего больше, потому что УЖЕ НЕВЫНОСИМО».


42:42. Сразу атака. Сороковка не хочет овертайма! Мяч у нашей корзины. Фара! Он волшебник. Даже не бил! Просто как-то перехватывает мяч и в меня через все поле, блин, мои кишки! Они всмятку! Но я под вражеской корзиной. Один! Я даже успеваю малость повыпендриваться: лечу вверх в повороте, мяч в корзину, и поперечный шпагат в прыжке, а что?.. Красиво получилось… Неспортивно, конечно, но рядом ни-ко-го! И свисток. 44:42. Аа-а-а-а-а! Мы в куче. Я на Фару. Тот уракает, хохочет. Багрон тоже на Фару, Бетхер с рассеченной губой танцует какое-то пошлейшее диско. Ник… он наконец-то улыбается. Надо же! По-моему, я никогда не видел, как он улыбается…

— Ты гей?
Я выпучил глаза.
— Н-н-нет!
— Подстригись тогда, что ли… — сплюнул, выкинул окурок и пошел прочь. Милашка!


Фара пришел первым, на запись внимания вообще не обращает, сразу ко мне:
— Лютик! Дай матешу списать!

Блин! Я тут ставки делаю, исследую и подкрадываюсь, а он тупое «списать». Достаю тетрадку, меня удостаивают благодарной улыбкой. Он даже улыбается по-зверски! Берет тетрадь и погружается в циферки. Бедный боксер! Все мозги тебе поотбивали, наша математичка слезами заливает репетиционные ЕГЭ авторства Рината Сафарова.


Адам!
Я был так счастлив, прочитав твой ответ! Даже если не получится, твой ответ меня окрылил. Ты здорово придумал написать на доске. У меня весь урок сердце било так, что, казалось, все слышат и все недоумевают, что за молот с наковальней установили в соседнем кабинете? Я думал, что ты тоже слышал его бой… Слышал?
Если ты не придешь, это будет правильно. И я приму твое решение. А если придешь, разреши мне остаться для тебя невидимым. Я обещаю, что не сделаю ничего, что бы могло тебя унизить или оскорбить, тем более не сделаю больно. Я хочу побыть с тобой рядом, вдвоем. Согласен?
Чего я жду от этой встречи? Не знаю. Тебя. Видеть. Слышать. Вдыхать. Трогать… Не пугайся! Я чуть-чуть, я и сам боюсь. Я же обещал! Веришь?»


— Поцелуй меня! — командую я резво. Пауза. В воздухе застыли частицы недоумения и паники. — Ну? Может, больше тебе не представится такая возможность? Целуй! Я не против.

Чувствую приближение теплоты, и горячие мягкие губы прижимаются рядом с губами. Что? Решил удрать? Ну нет! Свободной рукой вцепляюсь ему в спину, вернее, в ягодицу (куда уж получилось). Ягодицу я, конечно, определить не смогу, но манёвр был направлен не на опознание, а на удержание. Ищу губами его рот и впиваюсь сам! Он стонет в меня! Гудит, вибрирует, присасывается, уходит вглубь, наваливается на меня, лижет, покусывает, мусолит. Приятно, на мгновение даже забыл о плане, даже отвлекся, погрузился в его страсть, ощутил его жажду и кайф от утоления губительной муки. Но на мгновение! Потом я начинаю ему отвечать, перехватываю инициативу (как умею), наступаю и… кусаю его за верхнюю губу! Жуть, страшно кусать человека так, чтобы пошла кровь, чтобы в мясо, в сито. Но он даже не вякнул! Он продолжает выцеловывать, и я уже питаюсь его кровью, солёный, противный вкус… Нет! И я отталкиваюсь от него и кричу это: «Не-е-ет!» И в ответ слышу где-то в груди шелест:
— С-с-сука! Люблю тебя!