__no_fantasy
Варкалось. Хливкие шорьки Пырялись по наве, И хрюкотали зелюки, Как мюмзики в мове
и да начнется агнст!
ведь именно с этой части я почувствовала, как у меня руки трясутся, а ладони потеют. ибо это воистину страшно.

— Лютик! Ты ж в лосинках выступал уже, что ж ты так нервничаешь? Цену набиваешь? — и кто это говорит? Макс!
— Действительно! Ты можешь и без расклешенной юбки обойтись, только в колготках! — вторит ему Бетхер. Гады!
— Стопэ! — вмешивается Багрон. — Лютик! Сегодня тренировка, нам две игры осталось! Придёшь?
— Лютик! На баскетболе никто тебя в парик и в юбку одевать не будет! Приходи! — гудит Фара мне в спину. — Тем более некоторые бойцы здесь ранены! Играть-то кому?
Это Фара о Нике, видимо, тому в драке сильно досталось, он прихрамывает.
— Я приду! — обещаю я, повернувшись к Фаре. Если меня нормально попросить я сговорчивый! Был удостоен зверской довольной улыбки.


Парни веселились, обсуждали команду очередной школы-соперницы в межшкольном чемпионате. Вспоминали каких-то Миш, Леликов и Паш, с которыми играли в прошлом году.
— Ты что такой смурной? — заметил первым Фара.
— Ему же сегодня непристойное предложение сделали, и он весь в раздумьях! — отвечает за меня Бетхер.
— Надумал Снегурочкой побыть? — хохочет Макс.
— Отвали! — парирую я.
— Лютик! Пойми, кроме тебя некому! Давай, я буду твоим Дедом Морозом! – начинает пошлить Бетхер. — Прижму внучку к сердцу, ручку на спинку, на попку, ах, внучка, поцелуй дедушку!
— Не надоело?
— Ты ему не нравишься! – манерно вытягивает губы Макс. — Возьми меня в Деды Морозы! Меня! Я лучший!
— Прекрати!
— То есть ты отказываешься, что ли? — изумляется Макс. — А что так? Я так и вижу тебя в голубеньком платьишке, с серебристой мишурой по подолу. Можно титечки подложить. Только не много! Мне большие не нравятся! Можно губки накрасить! Ножки твои стройные в белых колготочках, хотя нет, лучше в чулочках с такой ажурной резинкой! И в сапожках с каблучком, у тебя какой размер?

И тут меня разбирает!

— Ты ведь знаешь!
— Откуда?
— Ты сам мне писал, что знаешь! — я говорю уверенно и нагло, увеличивая напор и злость.
— Я? Писал?
— Да ладно! Конечно, ты! В письмах в любви признаешься, а на деле такой же как все! Я, между прочим, когда понял, что это ты писал мне, даже обрадовался! Обрадовался, что это именно ты! Я хотел, чтобы это был ты! Самый добрый, самый приличный и симпатичный из всех своих дружков. Ты мне даже нравишься! У тебя, в отличие от других, даже был шанс. И зачем ты сейчас все это говоришь? Самому не противно?
— Лютик… ты что несёшь? — тихо, хрипло говорит Макс, широко открыв глаза. И я понимаю, что в раздевалке скопился какой-то взрывоопасный газ, что сейчас что-то бабахнет. Все вылупились на нас с Максом. Но назад дороги нет! Раз уж сказал при всех, при всех и продолжу!
- Не противно? Мне мерзко видеть всё это! Ненавижу! Как ты там писал? Мне плохо от этого капкана? Вокруг зима? Ни черта тебе не плохо! Одно долбоёбство! Ты знаешь, у меня такое желание назло тебе переступить через себя и прилипнуть к Фаре, например, и читать его тупоголовые сочинения, и ловить его звериный оскал, нежели быть с тобой! Он честнее в своей простоте! Хочешь? Фара? — поворачиваюсь я к боксеру-дуболому. У того на лице растерянная улыбка и он говорит:
— Э-э-э… мне кажется, надо сматываться. Пусть сами разбираются!
— Фара! — вдруг орет Макс. — Какое «сматываться»?
— Вот такое! — буквально хихикнул Фара и, подхватив пакет с одеждой и всякими душевыми штуками, вышел за дверь!
Пауза. Немая сцена, все стоят не шевелясь.
— Фара! Я с тобой! — вдруг орет Ник и, несмотря на то что ещё не оделся до конца, схватив кроссовки, побежал за Фарой в одних носках!
— Эй! Меня ждите! — хватая куртку и сумку, вскричал Багрон и бросился следом.
— Черт! Надо бежать, — серьёзно сказал Бетхер и был таков.

Макс наконец выходит из оцепенения, судорожно и молча продолжает одеваться. Я и два десятиклассника заворожено смотрим на его остервенелые движения. Макс даже не успел высушить волосы под круглым феном, других ждал. Он запутывается в шнурках, не может попасть собачкой в молнию. И уже около двери поворачивается и тихо говорит мне:
— Зря ты это сделал!


«Адам!
Конечно, я был глуп, когда написал тебе первое письмо. А я написал его больше года назад. Их написано тридцать пять. Зачем я отправил последние? Пусть бы умирали в столе вместе с остальными.
Как я мог даже подумать о том, что ты можешь быть моим. Я и ты! Рядом? Рядом даже имена написать нельзя! Я урод! Я знаю… и всегда знал. Просто уроды тоже иногда влюбляются. Прости меня. Прощай и можешь не вспоминать меня. Ни к чему… Я заслужил это.
Спасибо тебе за поцелуй. Люблю тебя.»


ну, тут вся глава, конечно восхитительна, так что просто вставлю ссылку
ficbook.net/readfic/1169807/3529291#part_conten...

Парни переглядываются, и Багрон требует:
— Неси сюда!

И хотя мне не хотелось, чтобы его письма, посвященные мне, кто-то читал, я все же вытащил из кармана белый лист и передал Бетхеру. Все, кроме Ника, склонились над письмом и вглядывались в текст.
— Тридцать пять! — ошарашено комментировал Эрик, — «Урод»?.. «Прощай»?.. Капец! Ник, мы его не найдём в этот раз!
Бетхер передает письмо Нику, тот пробегает глазами, морщится.
— В прошлый раз ты говорил это же. Найдём! — Ник поворачивается ко мне. — И ты нам поможешь!
Я киваю и жду. Жду их рассказа. Жду этой чертовой эпопеи, в которой, очевидно, Фара, хоть и главный персонаж, но не единственный. Парни переглядываются еще раз. Я замечаю, что у Макса нет пластыря. И нет никаких кровавых отметин на губе. Я замечаю, что Ник и Багрон в той же одежде, в какой были вчера на тренировке, лица серые. Я замечаю, что у Эрика дёргается глаз.

— Адам, — проговаривает мое имя Ник, я даже вздрогнул, он впервые без прозвища обращается. — Представь себе человека, который мужчина до мозга костей. Он надежда своего клуба. Кулак пятнадцатилетнего Фары сотрясал взрослых спортсменов. Его не выставляли на соревнования только из-за недостатка лет, ждали шестнадцати. Представь себе человека, который был образцом для подражания другим мальчишкам, он молчалив, он неимпульсивен, он верный друг, никогда не подводил. Он нор-ма-лен! Такие и должны быть парни. И вдруг приезжаешь ты! И все рушится. Весь крепкий дом в тартарары! Каково это осознавать, что ты не-нор-ма-лен? Каково это во время утреннего стояка видеть не образ голой блонди с послушным ртом, а желтоватые блядские глаза и очертания мальчишеской фигуры? Думаю, что это ужасно, это раздирает. Он влюбился в тебя и стал ходить за тобой как тень, провожал тебя до дома. Стоял во дворе, тупо смотря на твои окна. Потом именно он узнал, что ты стал ходить на танцы. Подсматривал за вашими тренировками, пропуская свои. Его тренер попросил Макса узнать, почему Фара не ходит на бокс. И Макс рассказал об этом нам. Мы насели. Он признался…
— Мы были в шоке, — перехватил Макс. — А у Фары дрожали руки. Он рассказал и закончил свое признание, спросив, почему мы не смеёмся. А нам как-то не смешно… Он спросил, будем ли мы теперь с ним здороваться… Он спросил, что ему сейчас делать? Что мы могли ответить? Мы не могли брезгливо отвернуться, хотя в голову не вмещалось, как может быть такое! О подобной любви мы знали только теоретически, всегда смеялись и были уверены, что это где-то очень далеко и неправда, что это может быть только среди богемной тусовки, среди зажравшихся знаменитостей. А тут… Фара! Тот, который спас Ника, спрыгнув за ним с моста. Тот, который затащил меня в бокс, тем самым превратив из болезненного хлюпика в уверенного в себе чела. Тот, который всем нам давал списывать математику и физику…
— Ты, наверное, и не знаешь, что он до десятого учился очень хорошо. А как только ты к нам приехал, вдруг скатился! — перебивает Багрон. — Ты не замечал, что он списывал только у тебя? Ты, блядь, ничего не замечал! Он все уроки смотрел на твой затылок, он избил придурка Мурзина из одиннадцатого, который обматерил тебя в гардеробе. Он был один на один со своей зависимостью. Неужели бы мы его оставили? Мы ломали головы, как ему помочь? Наверное, надо было просто с тобой поговорить, но…
— Да! Это придумал я! Вы тогда вообще ничего дельного предложить не могли! — выкрикнул Эрик. — Первоначально план был прост. Начать гнобить тебя, чтобы тебе стало невмоготу! Чтобы ты перевелся в другую школу! Никто не отменял аксиому: с глаз долой, из сердца вон. Ты отравлял его своим существованием рядом. Стоило ему уехать на соревнование, ему становилось легче. Он сам так говорил. Сначала мы осуществляли этот план, не посвящая его. Но когда он накостылял Багрону и мне за то, что мы облили тебя раствором марганцовки со второго этажа, нам пришлось выложить все как есть. И он вдруг ухватился за эту мысль.
— Ты все рассказывай! — вступил Ник. — У тебя же тогда была великая теория!
— Она есть и сейчас! И это не моя теория. Воля к власти сильнее воле к жизни! Жестокость убивает мягкость! Я убедил Фару, что нужно демонстрировать жестокость, во-первых, для того, чтобы исключить проявления позорного неравнодушия к тебе, во-вторых, чтобы развивать волю к власти. Бей свою слабость! А его слабость — это ты… И потом, мы рассчитывали, что ты будешь униженно скулить, сопливо ныть, выглядеть при этом отталкивающе. А ты, блядь, не только не убрался из школы, но ещё и терпел, сжав зубы, отвечал нам, сверкая своими жёлтыми глазами, восхищал его ещё больше…
— Пойми, — продолжает Ник, — о тебе мы думали меньше всего. Ты нам никто! И даже так: ты нам враг! Свёл с ума нормального парня, виляешь своим задом, заводишь его своим прищуром, волосы отрастил, чистой воды голубой… Тебя не было жалко! Мы думали, что так спасаем друга. Правда, сбой случился под Новый год. Мы на физре организовали гонки за тобой, ну… мы тогда спиртовыми нестирающимися фломастерами тебе похабно лицо разрисовали. Ты сопротивлялся, как чёрт. Пришлось врезать. Врезал Фара. И тогда же он исчез. Мы его искали две недели. Нашли в каком-то наркошинском притоне, в ауте. Он сорвался. Глотал какие-то таблетки, запивал водярой. Увидел меня, заплакал. Сказал, что не вернется, что виноват перед тобой, что в притоне ему лучше, ничего не гложет. Короче, мой отец помог тогда. Мы в долгу перед Фарой! Ринат лечился от депрессии. Помнишь, его месяц не было в школе?


Вынимаю и погружаюсь в его мысли. Письма не датированы, хотя по некоторым понятно, когда они были написаны.

«Адам!
Так случилось, что я люблю тебя. Я не сразу это осознал. Сначала не понимал, почему не могу отвести взгляд от твоих золотистых волос, почему стучит сердце, если ты вдруг заговариваешь со мной, почему трудно дышать, когда ты близко. Как вчера, в очереди в буфет, ты навалился на меня и спросил через плечо что-то про цены. Так близко, что я растерялся и не ответил.
Я думал, что заболеваю. А теперь знаю, что заболел. А лекарств нет. То, что советуют, не помогает. Надеюсь, что болезнь не хроническая, не смертельная. Но… она мучительная и стыдная.
Ты не должен знать! Живи легко, без этого ёкания в груди.»



«Адам!
Никогда не задумывался о своей внешности. А теперь сижу и рассматриваю себя в зеркало. Наверное, зеркалу сейчас не поздоровится! Как могла получиться такая морда? Топором кроили! И нос сломан. И губы узкие, кривые. Ни одной красивой черты. Забавно, наверное, я смотрелся бы рядом с тобой: красавица и чудовище.
Ты красив. Ты знаешь это? Как могло получиться такое лицо? Луч солнца обтачивал…
Я тебя люблю.»



«Адам!
Прости, прости, прости… Я был взбешен! Детские мысли скрутили безумца. Если мне так больно, пусть он тоже страдает…
Детские, безумные, глупые… Прости, прости, прости… Конечно, ты не должен страдать! Ты вообще мне ничего не должен! Даже знать…»



«Адам!
Иногда я представляю, как бы ты отреагировал, если бы узнал о моих чувствах? Рассмеялся? Стал бы презирать? Нормальная реакция. Даже одобряю.
Пожалел бы бедного урода? Ненавижу, когда жалеют.
А что если бы ты ответил мне взаимностью? Это самое страшное! Не смей! Извращенцев нельзя поощрять! Вдруг у меня есть шанс прийти в норму? А если ты ответишь «да», то сломаешь меня окончательно, я перестану бороться. Меня не останется. Пожалуй, твоего «да» я боюсь больше, чем «нет»!
Ты сегодня был очень грустный. Это из-за нас? Из-за того, что резинками твое имя выложили в коридоре? Хочешь, я выложу цветами? Или ты просто хочешь, чтобы от тебя отстали? Я не могу! Если не эти прибабахи, то ты совсем меня не заметишь… Я выбросил все презервативы. Таких шуток больше не будет… не грусти.»




«Адам!
Ненавижжжжу тебя сколько ещемне мучаться! Пачему ты не и уходишшш ????? А??? падла
Не уходи кА я безтебя?никак! приду утром в шуолу а тибя нет. Невозможно! Ты мне нужун нужен терпи уж меня
У меня не получается терпеть, вот пью не точтобы лекче! Так же тяжко! но затокогда проблююсь будет хорошо. ы-ы-ы-ы… мой адам! Я завтра тебе все скажу всяко. Пошли все нах… кто мне указ? Люблю и всё. Только вот тынет НАверное»


Нет никаких адресов, явочных квартир, никаких имен и индексов. Все письма о любви: в некоторых он матерится, в некоторых плачет, терзает себя. Терзает меня. Зарекается прекратить любить и тут же расписывается в собственном бессилии.


Он с кем-то говорил по телефону. О Фаре! Хотят вырубить. Черт! Я не допущу! Пока этот неизвестный не пришёл, я уведу Рината подальше. Толстяк уходит, шаги затихают. Я выныриваю из темноты в коридор и бегу в комнату к Ринату. Она открыта! Нужно действовать быстро.
- Фара!
Ринат сидит на кожаном диванчике, обхватив голову руками, на шее висит белое полотенце с пятнами крови, на брови – косо приклеенный пластырь. Он медленно поднимает на меня мутные глаза, пристально смотрит.
- Ты кто? – хрипло спрашивает Фара.
- Ты что? Я Лютик! Я Адам! Фара! Нужно бежать! – я подскакиваю к нему и сажусь перед ним на корточки, заглядываю к нему в лицо. Глаза не его, серого тучного неба в них не видно, только чёрные ямы с красной обводкой, в ямах гнилая вода. Он хмурится:
- Ты кто?
- Фара! Я сейчас накрашенный, это грим. Мы здесь танцуем! Не обращай внимания. Фара! Все ищут тебя! Я тоже.
- Я тебя не знаю…
- Фара! – я кричу. – Тебя обкололи! Ты сейчас и себя не знаешь! А я… я тот, кого ты любишь! Ты писал мне письма, я их наизусть знаю!
- Наизусть? – сипло удивляется Фара, морщит лоб и отодвигается от меня. – Адам? А-а-а-да-а-ам… ты не Адам, он не такой!
- Я Адам! Слушай: «Я презираю свои глаза за то, что они не могут просто с нежностью смотреть на тебя, а вынуждены уходить, убегать от твоих глаз цвета меда. Я бы хотел… слышать твое дыхание, видеть твои легкие движения, трогать твой лоб, касаться щекой мягких волос, тонуть в твоих летних глазах, чтобы стало тепло и солнечно. Но вокруг зима»… Это ты писал МНЕ!
- Тебе? Не-е-ет, это я Лютику писал… Отвали! – он начинает закипать? Ну, нет! Ты меня узнаешь, голубчик! Хватаюсь за концы полотенца, подтягиваюсь к нему ближе, он от меня на дальний край дивана, тащит за собой, как на буксире.

- Ринат! Тебя зовут Ринат! Мама твоя ищет тебя, плачет! Друзья потеряли! Ник всех на уши поднял, всех подключил! А ты! Ты убиваешь себя? Ты решил сбежать? Сбежать от меня? Не убежишь! Ублюдок! Тварь! – говорю я в него, он вцепляется в мои плечи, зрачки испуганно сжимаются, просвет серого, серый – цвет моей надежды. – Ринат! Напиши мне еще письма! Не смей убивать себя! Тебя любят столько людей! Ты их всех предаешь.

Он молчит. Непонятно, узнал меня или нет? Но ручищами сжимает за плечи до хруста, вглядывается в меня до спазма, шевелит разбитыми губами, как будто что-то говорит. И вдруг зло и трезво:
- Мама знает, что всё хорошо. А больше никто не любит! Меня нельзя любить.
- Кто тебе это сказал? – ору я в него практически в рот, я загнал его в угол дивана, я почти на нём, я агрессивен, хотя и не обдолбан. Нет времени на церемонии. – Кто тебе это сказал?
- Ты!

Ага! Признал! Додавим! Я вцепляюсь губами в его губы, зубами стучу по зубам, рву до крови, не жалея, не нежничая. Чувствуй меня! Узнавай! Иди за мной! Фара сначала обмяк, но потом, наоборот, напрягся, сжал меня в кольцо, вывернул свое лицо из моих губ, задрал вверх подбородок, я целую в шею, я кусаю в трахею, я грызу кадык и не слышу, а чувствую утробное «м-м-м-м…» в голосовых связках. Его ладони на моих ягодицах, мнут их через лосины. И блин, у него встал? Так быстро? Нет! Я к этому не готов, да и не время сейчас. Я дёрнулся и выгнулся в его руках.
- Фара, нет! - просипел я. Фара оскалился, сверкнул серым льдом и ка-а-ак бросит меня от себя! Трёхочковый! Я валюсь на стол, на котором лежит шприц и тарелка с пресловутыми апельсинами, падаю за стол головой в корзину для мусора, телефон из моих рук скользит к шторе.
- Убирайся! - прохрипел Фара. – Я вылечился!


Голоса уходят. Становится тихо.
- Ринат, - шепчу я, - вылазим?
- Нельзя… Да и не сможем…
- Замёрзнем ведь!
- Я согрею… - он дышит мне в волосы, в лоб.
- Интересно, чья это машина?
- Почему ты сказал, что они меня обманывали?
- Твоя мама не знает, где ты. И денег она не получала. Она каждый день морги обзванивает…

Фара подавлено замолчал, сглатывает, шевелит кадыком.

- Надо возвращаться, Ринат!
- Да, надо…
- И не только к маме! Ребята тебя ищут, Ник даже в Уфу ездил…
- А ты?
- Они ищут, а я нашёл.
- Адам, я… я… люблю тебя. Не отвечай мне, просто знай.
- Я знаю. Напишешь мне ещё письма?

Вместо ответа - поцелуй в лоб. Я пихаюсь, пытаюсь задрать голову, подвинуться выше. Это трудно, багажник забит голым телом! Фара тоже толкается, машина качается, но результат есть – губы к губам. Нежно и осторожно он целует. «Слишком мало, - думаю я, - слишком кратко! Нужно будет потом попробовать в нормальных условиях, а то все наши поцелуи словно бред шизофренических снов!» Мы лежим, не шевелясь, до онемения в плечах, до покалывания в бедрах, ступни околели, носы-ледышки, но губы иногда вытягиваются друг к другу в детскую дудочку, касаются друг друга, узнают друг друга. Мы лежим долго, слишком долго. Холод проник везде, мы в ледяном капкане, вокруг зима. Фара медленно с большим трудом вытягивает полотенце и засовывает мне на спину, расправляет. Обнимает. Греет. Ведь должен прийти когда-нибудь хозяин машины! Мы дождёмся, доживем! Наступает вялость, мышцы–тряпочки, сердце уже не бухает… Лишь бы не заснуть. Почему я не взял телефон? Фара иногда судорожно сжимает меня, заставляя выйти из анабиоза.


Парни налили еще коньяка. И теперь выпили за восемнадцатилетние Рината.
- Мы с тобой! Мы рады, что ты нашёлся! У тебя все наладится! – желал Макс другу и выразительно взглянул на меня.

Ровно через пять минут после двенадцати все засобирались кто-куда. У всех есть новогодние вечеринки. Кроме меня. Но я тоже засобирался. Ник развернул меня от двери.
- Нет, Лютик! Ты остаешься! И не дай бог…

Мы с Фарой остались одни. Я сел на краешек его кровати.
- Адам! Прости Ника, и меня тоже… - прошептал Ринат. – Конечно, иди домой! Ты ничего не должен мне! Правда!

- Должен… хотя бы понять. Я останусь.

И я остался. Правда, мы промолчали два часа. Я не знал, что говорить. Любые истории, сюжеты и объяснения казались сейчас фальшивыми. Естественным было только молчание, обоюдное прислушивание друг к другу. Я разглядывал его левую руку, покоящуюся на простыне. Ухмыльнулся и положил на нее свою тонкую и маленькую. У меня мальчишеская, у него мужская. Но мы почти ровесники. Мне восемнадцать будет в сентябре! Мы разные. Он тоже разглядывал мою руку, смотрел грустно… Потом выбрался из-под моей ладони и пальцем стал водить по моему лицу, я позволял ему рисовать брови, нос, губы, линию подбородка. И это весь секс. И никаких приставаний, поцелуев, страстных порывов.

Я уснул рядом с ним, на его руке, прижавшись к его боку, практически свисая с кровати.


Бамс! Комком бумаги по башке прилетела записка! Физичка, Наталья Юрьевна, тут же отреагировала:
- Лютый! Что за переписка на уроке! Скоро ЕГЭ, а у вас всё игры на уме! Сафаров! Не нужно отпираться! Я видела, кто кинул! К доске!
Ринат, хромая, идет между партами.

А я разворачиваю листочек. Написано. От руки. Мне.

«Адам!
Я так горжусь тобой! Ты просто демон, когда танцуешь. Я ничего не понимаю в этих па, но я понимаю тебя, твои движения, они честные и смелые. Ты становишься не Лютиком, а Лютым! Ведь это неправда, что ты пообещал Бетхеру станцевать ему тет-а-тет? Я его шутки, видимо, перестал понимать! Я наивный идиот. В общем, фингал у него под глазом - это от меня.
Ты пойдешь сегодня в кино со мной? В этот раз без повязки. Если я вместо фильма буду смотреть на тебя, можешь мне треснуть по лбу. Я обещаю, что буду стараться, посмотрю, наконец, на игру Д.Деппа! Короче, билеты я уже купил. И мама звала тебя в гости...
Дашь списать матешу?
Повернись ко мне! Умираю - хочу посмотреть на твои глаза! Я тебя л.»


Хм. Опять письмо? Ринат в школе практически не разговаривает со мной, не подходит. Смущается, если подхожу я. Ему легче написать. Сегодня целое письмо, не записка! Номер восемь, число бесконечности, он не остановится... Пока я не остановлю. А мне нравятся его письма, его сломанный нос, робкие губы, железные руки и застенчивые серые глаза... Не остановлю.


и все-таки это было прекрасно